- А знаешь, я о тебе думал, - сказал Сергей Иванович. - Это ни на что не похоже, что у вас делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, все пойдет бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни пови- вальных бабок, ни аптек, ничего нет.

- Ведь я пробовал, - тихо и неохотно отвечал Левин, - не могу! ну что ж делать!

- Да чего ты не можешь? Я, признаюсь, не понимаю. Равнодушия, неуменья я не допускаю; неужели просто лень?

- Ни то, ни другое, ни третье. Я пробовал и вижу, что ничего не могу сделать, - сказал Левин.

Он мало вникал в то, что говорил брат. Вглядываясь за реку на пашню, он различал что-то черное, но не разобрать, лошадь это или приказчик верхом.

- Отчего же ты не можешь ничего сделать? Ты сделал попытку, и не уда- лось по-твоему, и ты покоряешься. Как не иметь самолюбия?

- Самолюбия, - сказал Левин, задетый за живое словами брата, - я не понимаю. Когда бы в университете мне сказали, что другие понимают интег- ральное вычисление, а я не понимаю, - тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих дел и, главное, в том, что все эти дела важны очень.

- Так что ж! разве это не важно? - сказал Сергей Иванович, задетый за живое и тем, что брат его находил неважным то, что его занимало, и в особенности тем, что он, очевидно, почти не слушал его.

- Мне не кажется важным, не забирает меня, что ты хочешь?.. - отвечал Левин, разобрав, что то, что видел, был приказчик и что приказчик, веро- ятно, спустил мужиков с пахоты. Они перевертывали сохи. "Неужели уже от- пахали?" - подумал он.

- Ну, послушай, однако, - нахмурив свое красивое умное лицо, сказал старший брат, - есть границы всему. Это очень хорошо быть чудаком и иск- ренним человеком и не любить фальшь, - я все это знаю; но ведь то, что ты говоришь, или не имеет смысла, или имеет очень дурной смысл. Как ты находишь неважным, что тот народ, который ты любишь, как ты уверяешь...

"Я никогда не уверял", - подумал Константин Левин.

-...мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в невежестве и остается во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство помочь этому, и ты не помогаешь, потому что, по-твоему, это не важно.

И Сергей Иванович поставил ему дилемму: или ты так неразвит, что не можешь видеть всего, что можешь сделать, или ты не хочешь поступиться своим спокойствием, тщеславием, я не знаю чем, чтоб это сделать.

Константин Левин чувствовал, что ему остается только покориться или признаться в недостатке любви к общему делу. И это его оскорбило и огор- чило.

- И то и другое, - сказал он решительно. - Я не вижу, чтобы можно бы- ло...

- Как? Нельзя, хорошо разместив деньги, дать врачебную помощь?

- Нельзя, как мне кажется... На четыре тысячи квадратных верст нашего уезда, с нашими зажорами, метелями, рабочею порой, я не вижу возможности давать повсеместно врачебную помощь. Да и вообще не верю в медицину.

- Ну, позволь; это несправедливо... Я тебе тысячи примеров назову... Ну, а школы?

- Зачем школы?

- Что ты говоришь? Разве может быть сомнение в пользе образования? Ес- ли оно хорошо для тебя, то и для всякого.

Константин Левин чувствовал себя нравственно припертым к стене и пото- му разгорячился и высказал невольно главную причину своего равнодушия к общему делу.

- Может быть, все это хорошо; но мне-то зачем заботиться об учреждении пунктов медицинских, которыми я никогда не пользуюсь, и школ, куда я своих детей не буду посылать, куда и крестьяне не хотят посылать детей, и я еще не твердо верю, что нужно их посылать? - сказал он.

Сергея Ивановича на минуту удивило это неожиданное воззрение на дело; но он тотчас составил новый план атаки.

Он помолчал, вынул одну удочку, перекинул и, улыбаясь, обратился к брату.

- Ну, позволь... Во-первых, пункт медицинский понадобился. Вот мы для Агафьи Михайловны послали за земским доктором.

- Ну, я думаю, что рука останется кривою.

- Это еще вопрос... Потом грамотный мужик, работник тебе же нужнее и дороже.

- Нет, у кого хочешь спроси, - решительно отвечал Константин Левин, - грамотный как работник гораздо хуже. И дороги починить нельзя; а мосты как поставят, так и украдут.

- Впрочем, - нахмурившись, сказал Сергей Иванович, не любивший проти- воречий и в особенности таких, которые беспрестанно перескакивали с од- ного на другое и без всякой связи вводили новые доводы, так что нельзя было знать, на что отвечать, - впрочем, не в том дело. Позволь. Призна- ешь ли ты, что образование есть благо для народа?

- Признаю, - сказал Левин нечаянно и тотчас же подумал, что он сказал не то,что думает. Он чувствовал, что, если он призна'ет это, ему будет доказано, что он говорит пустяки, не имеющие никакого смысла. Как это будет ему доказано, он не знал, но знал, что это, несомненно, логически будет ему доказано, и он ждал этого доказательства.

Довод вышел гораздо проще, чем того ожидал Константин Левин.

- Если ты признаешь это благом, - сказал Сергей Иванович, - то ты, как честный человек, не можешь не любить и не сочувствовать такому делу и потому не желать работать для него.

- Но я еще не признаю этого дела хорошим, - покраснев, сказал Констан- тин Левин.

- Как? Да ты сейчас сказал...

- То есть я не признаю его ни хорошим, ни возможным.

- Этого ты не можешь знать, не сделав усилий.

- Ну, положим, - сказал Левин, хотя вовсе не полагал этого, - положим что это так; но я все-таки не вижу, для чего я буду об этом заботиться.

- То есть как?

Нет, уж если мы разговорились, то объясни мне с философской точки зре- ния, - сказал Левин.

- Я не понимаю, к чему тут философия, - сказал Сергей Иванович, как показалось Левину, таким тоном, как будто он не признавал права брата рассуждать о философии. И это раздражило Левина.

- Вот к чему! - горячась, заговорил он. - Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждени- ях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосос- тоянию. Дороги - не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, - я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не нуж- ны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в го- род, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный инте- рес меня не побуждает.

- Позволь, - перебил с улыбкой Сергей Иванович, - личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.

- Нет! - все более горячась, перебил Константин. - Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: "Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?" - "Ась?"

Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алеш- ку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.

Но Сергей Иванович пожал плечами.

- Ну, так что ты хочешь сказать?

- Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми си- лами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я по- нимаю военную повинность, которая затрогивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, - я не понимаю и не могу.

Константин Левин говорил так, как будто прорвало плотину его слов. Сергей Иванович улыбнулся.

- А завтра ты будешь судиться: что же, тебе приятнее было бы, чтобы тебя судили в старой уголовной палате?