Ливень был непродолжительный, и, когда Вронский подъезжал на всей рыси коренного, вытягивавшего скакавших уже без вожжей по грязи пристяжных, солнце опять выглянуло, и крыши дач, старые липы садов по обеим сторонам главной улицы блестели мокрым блеском, и с ветвей весело капала, а с крыш бежала вода. Он не думал уже о том, как этот ливень испортит гип- подром, но теперь радовался тому, что благодаря этому дождю наверное застанет ее дома и одну, так как он знал, что Алексей Александрович, не- давно вернувшийся с вод, не переезжал из Петербурга.

Надеясь застать ее одну, Вронский, как он и всегда делал это, чтобы меньше обратить на себя внимание, слез, не переезжая мостика, и пошел пешком. Он не шел на крыльцо с улицы, но вошел во двор.

- Барин приехал? - спросил он у садовника.

- Никак нет. Барыня дома. Да вы с крыльца пожалуйте; там люди есть, отопрут, - отвечал садовник.

- Нет, я из сада пройду.

И убедившись, что она одна, и желая застать ее врасплох, так как он не обещался быть нынче и она, верно, не думала, что он приедет пред скачка- ми, он пошел, поддерживая саблю и осторожно шагая по песку дорожки, об- саженной цветами, к террасе, выходившей в сад. Вронский теперь забыл все, что он думал дорогой о тяжести и трудности своего положения. Он ду- мал об одном, что сейчас увидит ее не в одном воображении, но живую, всю, какая она есть в действительности. Он уже входил, ступая во всю но- гу, чтобы не шуметь, по отлогим ступеням террасы, когда вдруг вспомнил то, что он всегда забывал, и то, что составляло самую мучительную сторо- ну его отношений к ней, - ее сына с его вопрошающим, противным, как ему казалось, взглядом.

Мальчик этот чаще всех других был помехой их отношений. Когда он был тут, ни Вронский, ни Анна не только не позволяли себе говорить о чем-ни- будь таком, чего бы они не могли повторить при всех, но они не позволяли себе даже и намеками говорить то, чего бы мальчик не понял. Они не сго- варивались об этом, но это установилось само собою. Они считали бы ос- корблением самих себя обманывать этого ребенка. При нем они говорили между собой как знакомые. Но, несмотря на эту осторожность, Вронский часто видел устремленный на него внимательный и недоумевающий взгляд ре- бенка и странную робость, неровность, то ласку, то холодность и застен- чивость в отношении к себе этого мальчика. Как будто ребенок чувствовал, что между этим человеком и его матерью есть какое-то важное отношение, значения которого он понять не может.

Действительно, мальчик чувствовал, что он не может понять этого отно- шения, и силился и не мог уяснить себе то чувство, которое он должен иметь к этому человеку. С чуткостью ребенка к проявлению чувства он ясно видел, что отец, гувернантка, няня - все не только не любили, но с отв- ращением и страхом смотрели на Вронского, хотя и ничего не говорили про него, а что мать смотрела на него, как на лучшего друга.

"Что же это значит? Кто он такой? Как надо любить его? Если я не пони- маю, я виноват, или я глупый, или дурной мальчик", - думал ребенок; и от этого происходило его испытующее, вопросительное, отчасти неприязненное выражение, и робость, и неровность, которые так стесняли Вронского. При- сутствие этого ребенка всегда и неизменно вызывало во Вронском то стран- ное чувство беспричинного омерзения, которое он испытывал последнее вре- мя. Присутствие этого ребенка вызывало во Вронском и в Анне чувство, по- добное чувству мореплавателя, видящего по компасу, что направление, по которому он быстро движется, далеко расходится с надлежащим, но что ос- тановить движение не в его силах, что каждая минута удаляет его больше и больше от должного направления и что признаться себе в отступлении - все равно, что признаться в погибели.

Ребенок этот с своим наивным взглядом на жизнь был компас, который по- казывал им степень их отклонения от того, что они знали, но не хотели знать.

На этот раз Сережи не было дома, она была совершенно одна и сидела на террасе, ожидая возвращения сына, ушедшего гулять и застигнутого дождем. Она послала человека и девушку искать его и сидела ожидая. Одетая в бе- лое с широким шитьем платье, она сидела в углу террасы за цветами и не слыхала его. Склонив свою чернокурчавую голову, она прижала лоб к холод- ной лейке, стоявшей на перилах, и обеими своими прекрасными руками, со столь знакомыми ему кольцами, придерживала лейку. Красота всей ее фигу- ры, головы, шеи, рук каждый раз, как неожиданностью, поражала Вронского. Он остановился, с восхищением глядя на нее. Но только что он хотел сту- пить шаг, чтобы приблизиться к ней, она уже почувствовала его приближе- ние, оттолкнула лейку и повернула к нему свое разгоряченное лицо.

- Что с вами? Вы нездоровы? - сказал он по-французски, подходя к ней. Он хотел подбежать к ней; но, вспомнив, что могли быть посторонние, ог- лянулся на балконную дверь и покраснел, как он всякий раз краснел, чувствуя, что должен бояться и оглядываться.

- Нет, я здорова, - сказала она, вставая и крепко пожимая его протяну- тую руку. - Я не ждала... тебя.

- Боже мой! какие холодные руки! - сказал он.

- Ты испугал меня, - сказала она. - Я одна и жду Сережу, он пошел гу- лять; они отсюда придут.

Но, несмотря на то, что она старалась быть спокойна, губы ее тряслись.

- Простите меня, что я приехал, но я не мог провести дня, не видав вас, - продолжал он по-французски, как он всегда говорил, избегая невоз- можно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски.

- За что ж простить? Я так рада!

- Но вы нездоровы или огорчены, - продолжал он, не выпуская ее руки и нагибаясь над нею. - О чем вы думали?

- Все об одном, - сказала она с улыбкой.

Она говорила правду. Когда бы, в какую минуту ни спросили бы ее, о чем она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастье и о своем несчастье. Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем: она думала, почему для других, для Бетси например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), все это было легко, а для нее так мучительно? Нынче эта мысль, по некоторым соображениям, особенно мучала ее. Она спросила его о скачках. Он отвечал ей и, видя, что она взволно- вана, стараясь развлечь ее, стал рассказывать ей самым простым тоном подробности приготовления к скачкам.

"Сказать или не сказать? - думала она, глядя в его спокойные ласковые глаза. - Он так счастлив, так занят своими скачками; что не поймет этого как надо, не поймет всего значения для нас этого события".

- Но вы не сказали, о чем вы думали, когда я вошел, - сказал он, пе- рервав свой рассказ, - пожалуйста, скажите!

Она не отвечала и, склонив немного голову, смотрела на него исподлобья вопросительно своими блестящими из-за длинных ресниц глазами. Рука ее, игравшая со рванным листом, дрожала. Он видел это, и лицо его выразило ту покорность, рабскую преданность, которая так подкупала ее.

- Я вижу, что случилось что-то. Разве я могу быть минуту спокоен, зная, что у вас есть горе, которого я не разделяю? Скажите ради бо- га!умоляюще повторил он.

"Да, я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?" - думала она, все так же глядя на него и чувствуя, что рука ее с листком все больше и больше трясется.

- Ради бога!- повторил он, взяв ее руку.

- Сказать?

- Да, да, да...

- Я беременна, - сказала она тихо и медленно.

Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она не спускала с него глаз, чтобы видеть, как он примет это. Он побледнел, хотел что-то сказать, но остановился, выпустил ее руку и опустил голову. "Да, он понял все значе- ние этого события", - подумала она и благодарно пожала ему руку.

Но она ошиблась в том, что он понял значение известия так, как она, женщина, его понимала. При этом известии он с удесятеренною силой по- чувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзе- ния к кому-то; но вместе с тем он понял, что тот кризис, которого он же- лал, наступит теперь, что нельзя более скрывать от мужа, и необходимо так или иначе разорвать скорее это неестественное положение. Но, кроме того, ее волнение физически сообщалось ему. Он взглянул на нее умилен- ным, покорным взглядом, поцеловал ее руку, встал и молча прошелся по террасе.

- Да, - сказал он, решительно подходя к ней. - Ни я, ни вы не смотрели на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена. Необходи- мо кончить, - сказал он, оглядываясь, - ту ложь, в которой мы живем.

- Кончить? Как же кончить, Алексей? - сказала она тихо.

Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.