Временная конюшня, балаган из досок, была построена подле самого гип- подрома, и туда вчера должна была быть приведена его лошадь. Он еще не видал ее. В эти последние дни он сам не ездил на проездку, а поручил тренеру и теперь решительно не знал, в каком состоянии пришла и была его лошадь. Едва он вышел из коляски, как конюх его (грум), так называемый мальчик, узнав еще издалека его коляску, вызвал тренера. Сухой англича- нин в высоких сапогах и в короткой жакетке, с клочком волос, оставленным только под подбородком, неумелою походкой жокеев, растопыривая локти и раскачиваясь, вышел навстречу.

- Ну что Фру-Фру? - спросил Вронский по-английски.

- Аll right, sir - все исправно, сударь, - где-то внутри горла прого- ворил голос англичанина. - Лучше не ходите, - прибавил он, поднимая шля- пу. - Я надел намордник, и лошадь возбуждена. Лучше не ходить, это тре- вожит лошадь.

- Нет, уж я войду. Мне хочется взглянуть.

- Пойдем, - все так же не открывая рта, нахмурившись, сказал англича- нин и, размахивая локтями, пошел вперед своею развинченною походкой.

Они вошли в дворик пред бараком. Дежурный, в чистой куртке, нарядный, молодцеватый мальчик, с метлой в руке, встретил входивших и пошел за ни- ми. В бараке стояло пять лошадей по денникам, и Вронский знал, что тут же нынче должен быть приведен и стоит его главный соперник, рыжий пяти- вершковый Гладиатор Махотина. Еще более, чем свою лошадь, Вронскому хо- телось видеть Гладиатора, которого он не видал; но Вронский знал, что, по законам приличия конской охоты, не только нельзя видеть его, но неп- рилично и расспрашивать про него. В то время когда он шел по коридору, мальчик отворил дверь во второй денник налево, и Вронский увидел рыжую крупную лошадь и белые ноги. Он знал, что это был Гладиатор, но с чувством человека, отворачивающегося от чужого раскрытого письма, он от- вернулся и подошел к деннику Фру-Фру.

- Здесь лошадь Ма-к... Мак... никогда не могу выговорить это имя, - сказал англичанин через плечо, указывая большим, с грязным ногтем пальцем на денник Гладиатора.

- Махотина? Да, это мой один серьезный соперник, - сказал Вронский.

- Если бы вы ехали на нем, - сказал англичанин, - я бы за вас держал.

- Фру-Фру нервнее, он сильнее, - сказал Вронский, улыбаясь от похвалы своей езде.

- С препятствиями все дело в езде и в pluck, - сказал англичанин.

Рluck, то есть энергии и смелости, Вронский не только чувствовал в се- бе достаточно, но, что гораздо важнее, он был твердо убежден, что ни у кого в мире не могло быть этого рluck больше, чем у него.

- А вы верно знаете, что не нужно было большего потнения?

- Не нужно, - отвечал англичанин. - Пожалуйста, не говорите громко. Лошадь волнуется. - прибавил он, кивая головою на запертый денник, пред которым они стояли и где слышалась перестановка ног по соломе.

Он отворил дверь, и Вронский вошел в слабо освещенный из одного ма- ленького окошечка денник. В деннике, перебирая ногами по свежей соломе, стояла караковая лошадь с намордником. Оглядевшись в полусвете денника, Вронский опять невольно обнял одним общим взглядом все стати своей люби- мой лошади. Фру-Фру была среднего роста лошадь и по статям не безукориз- ненная. Она была вся узка костью; хотя ее грудина и сильно выдавалась вперед, грудь была узка. Зад был немного свислый, и в ногах передних, и особенно задних, была значительная косолапина. Мышцы задних и передних ног не были особенно крупны; но зато в подпруге лошадь была необыкновен- но широкая, что особенно поражало теперь, при ее выдержке и поджаром жи- воте. Кости ее ног ниже колен казались не толще пальца, глядя спереди, но зато были необыкновенно широки, глядя сбоку. Она вся, кроме ребер, как будто была сдавлена с боков и вытянута в глубину. Но у ней в высшей степени было качество, заставляющее забывать все недостатки; это качест- во была кровь, та кровь, которая сказывается, по английскому выражению. Резко выступающие мышцы из-под сетки жил, растянутой в тонкой, подвижной и гладкой, как атлас, коже, казались столь же крепкими, как кость. Сухая голова ее с выпуклыми блестящими, веселыми глазами расширялась у храпа в выдающиеся ноздри с налитою внутри кровью перепонкой. Во всей фигуре и в особенности в голове ее было определенное энергическое и вместе нежное выражение. Она была одно из тех животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого.

Вронскому по крайней мере показалось, что она поняла все, что он те- перь, глядя на нее, чувствовал.

Как только Вронский вошел к ней, она глубоко втянула в себя воздух и, скашивая свой выпуклый глаз так, что белок налился кровью, с противопо- ложной стороны глядела на вошедших, потряхивая намордником и упруго пе- реступая с ноги на ногу.

- Ну, вот видите, как она взволнована, - сказал англичанин.

- О, милая! О!- говорил Вронскии, подходя к лошади и уговаривая ее.

Но чем ближе он подходил, тем более она волновалась. Только когда он подошел к ее голове, она вдруг затихла, и мускулы ее затряслись под тон- кою, нежною шерстью. Вронский погладил ее крепкую шею, поправил на ост- ром загривке перекинувшуюся на другую сторону прядь гривы и придвинулся лицом к ее растянутым, тонким, как крыло летучей мыши, ноздрям. Она звучно втянула и выпустила воздух из напряженных ноздрей, вздрогнув, прижала острое ухо и вытянула крепкую черную губу ко Вронскому, как бы желая поймать его за рукав. Но, вспомнив о наморднике, она встряхнула им и опять начала переставлять одну за другою свои точеные ножки.

- Успокойся, милая, успокойся! - сказал он, погладив ее еще рукой по заду, и с радостным сознанием, что лошадь в самом хорошем состоянии, вы- шел из денника.

Волнение лошади сообщилось и Вронскому; он чувствовал, что кровь при- ливала ему к сердцу и что ему так же, как и лошади, хочется двигаться, кусаться; было и страшно и весело.

- Ну, так я на вас надеюсь, - сказал он англичанину, - в шесть с поло- виной на месте.

- Все исправно, - сказал англичанин. - А вы куда едете, милорд? - спросил он, неожиданно употребив это название my-Lогd, которого он почти никогда не употреблял.

Вронский с удивлением приподнял голову и посмотрел, как он умел смот- реть, не в глаза, а на лоб англичанина, удивляясь смелости его вопроса. Но поняв, что англичанин, делая этот вопрос, смотрел на него не как на хозяина, но как на жокея, ответил ему:

- Мне нужно к Брянскому, я через час буду дома.

"Который раз мне делают нынче этот вопрос!" - сказал он себе и покрас- нел, что с ним редко бывало. Англичанин внимательно посмотрел на него. И, как будто он знал, куда едет Вронский, прибавил:

- Первое дело быть спокойным пред ездой, - сказал он, - не будьте не в духе и ничем не расстраивайтесь.

- All right, - улыбаясь, отвечал Вронский и, вскочив в коляску, велел ехать в Петергоф.

Едва он отъехал несколько шагов, как туча, с утра угрожавшая дождем, надвинулась, и хлынул ливень.

"Плохо! - подумал Вронский, поднимая коляску. - И то грязно было, а теперь совсем болото будет". Сидя в уединении закрытой коляски, он дос- тал письмо матери и записку брата и прочел их.

Да, все это было то же и то же. Все, его мать, его брат, все находили нужным вмешиваться в его сердечные дела. Это вмешательство возбуждало в нем злобу - чувство, которое он редко испытывал. "Какое им дело? Почему всякий считает своим долгом заботиться обо мне? И отчего они пристают ко мне? Оттого, что они видят, что это что-то такое, чего они не могут по- нять. Если б это была обыкновенная пошлая светская связь, они бы остави- ли меня в покое. Они чувствуют, что это что-то другое, что это не игруш- ка, эта женщина дороже для меня жизни. И это-то непонятно и потому до- садно им. Какая ни есть и ни будет наша судьба, мы ее сделали, и мы на нее не жалуемся, - говорил он, в слове мы соединяя себя с Анною. - Нет, им надо научить нас, как жить. Они и понятия не имеют о том, что такое счастье, они не знают, что без этой любви для нас ни счастья, ни нес- частья - нет жизни", - думал он.