Вронский стоял в просторной и чистой, разгороженно надвое чухонской избе. Петрицкий жил с ним вместе в лагерях. Петрицкий спал, когда Вронс- кий с Яшвиным вошли в избу.

- Вставай, будет спать, - сказал Яшвин, заходя за перегородку и толкая за плечо уткнувшегося носом в подушку взлохмаченного Петрицкого. Петриц- кий вдруг вскочил на коленки и оглянулся.

- Твой брат был здесь, - сказал он Вронскому. - Разбудил меня, черт его возьми, сказал, что придет опять. - И он опять, натягивая одеяло, бросился на подушку. - Да оставь же, Яшвин, - говорил он, сердясь на Яш- вина, тащившего с него одеяло. - Оставь! - Он повернулся и открыл глаза. - Ты лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что...

- Водки лучше всего, - пробасил Яшвин. - Терещенко! водки барину и огурец, - крикнул он, видимо любя слушать свой голос.

- Водки, ты думаешь? А? - спросил Петрицкий, морщась и протирая глаза. - А ты выпьешь? Вместе, так выпьем! Вронский, выпьешь? - сказал Петриц- кий, вставая и закутываясь под руками в тигровое одеяло.

Он вышел в дверь перегородки, поднял руки и запел по-французски: "Был король в Ту-у-ле". - Вронский, выпьешь?

- Убирайся, - сказал Вронский, надевавший подаваемый лакеем сюртук.

- Это куда? - спросил его Яшвин. - Вот и тройка, - прибавил он, увидев подъезжавшую коляску.

- В конюшню, да еще мне нужно к Брянскому об лошадях, - сказал Вронс- кий.

Вронский действительно обещал быть у Брянского, в десяти верстах от Петергофа, и привезти ему за лошадей деньги; и он хотел успеть побывать и там. Но товарищи тотчас же поняли, что он не туда только едет.

Петрицкий, продолжая петь, подмигнул глазом и надул губы, как бы гово- ря: знаем, какой это Брянский.

- Смотри не опоздай! - сказал только Яшвин и, чтобы переменить разго- вор: - Что мой саврасый, служит хорошо? - спросил он, глядя в окно, про коренного, которого он продал.

- Стой! - закричал Петрицкий уже уходившему Вронскому. - Брат твой ос- тавил письмо тебе и записку, Постой, где они?

Вронский остановился.

- Ну, где же они?

- Где они? Вот в чем вопрос! - проговорил торжественно Петрицкий, про- водя кверху от носа указательным пальцем.

- Да говори же, это глупо! - улыбаясь, сказал Вронский.

- Камина я не топил. Здесь где-нибудь.

- Ну, полно врать! Где же письмо?

- Нет, право забыл. Или я во сне видел? Постой, постой! Да что ж сер- диться! Если бы ты, как я вчера, выпил четыре бутылки на брата, ты бы забыл, где ты лежишь. Постой, сейчас вспомню!

Петрицкий пошел за перегородку и лег на свою кровать.

- Стой! Так я лежал, так он стоял. Да-да-да-да... Вот оно! - И Петриц- кий вынул письмо из-под матраца, куда он запрятал его.

Вронский взял письмо и записку брата. Это было то самое, что он ожи- дал, - письмо от матери с упреками за то, что он не приезжал, и записка от брата, в которой говорилось, что нужно переговорить. Вронский знал, что это все о том же. "Что им за дело!" - подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть доро- гой. В сенях избы ему встретились два офицера: один их, а другой другого полка.

Квартира Вронского всегда была притоном всех офицеров.

- Куда?

- Нужно, в Петергоф.

- А лошадь пришла из Царского?

- Пришла, да я не видал еще.

- Говорят, Махотина Гладиатор захромал.

- Вздор! Только как вы по этой грязи поскачете? - сказал другой.

- Вот мои спасители! - закричал, увидав вошедших, Петрицкий, пред ко- торым стоял денщик с водкой и соленым огурцом на подносе. - Вот Яшвин велит пить, чтоб освежиться.

- Ну, уж вы нам задали вчера, - сказал один из пришедших, - всю ночь не давали спать.

- Нет, каково мы окончили! - рассказывал Петрицкий, - Волков залез на крышу и говорит, что ему грустно. Я говорю: давай музыку, погребальный марш! Он так и заснул на крыше под погребальный марш.

- Выпей, выпей водки непременно, а потом сельтерской воды и много ли- мона, - говорил Яшвин, стоя над Петрицким, как мать, заставляющая ребен- ка принимать лекарство, - а потом уж шампанского немножечко, - так, бу- тылочку.

- Вот это умно. Постой, Вронский, выпьем.

- Нет, прощайте, господа, нынче я не пью.

- Что ж, потяжелеешь? Ну, так мы одни. Давай сельтерской воды и лимо- на.

- Вронский! - закричал кто-то, когда он уж выходил в сени.

- Что?

- Ты бы волоса обстриг, а то они у тебя тяжелы, особенно на лысине.

Вронский действительно преждевременно начинал плешиветь. Он весело засмеялся, показывая свои сплошные зубы, и, надвинув фуражку на лысину, вышел и сел в коляску.

- В конюшню! - сказал он и достал было письма, чтобы прочесть их, но потом раздумал, чтобы не развлекаться до осмотра лошади. - "Потом!.."