Степан Аркадьич с оттопыренным карманом серий, которые за три месяца вперед отдал ему купец, вошел наверх. Дело с лесом было кончено, деньги в кармане, тяга была прекрасная, и Степан Аркадьич находился в самом ве- селом расположении духа, а потому ему особенно хотелось рассеять дурное настроение, нашедшее на Левина. Ему хотелось окончить день за ужином так же приятно, как он был начат.

Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на все свое желание быть ласковым и любезным со своим милым гостем, не мог преодолеть себя. Хмель известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разби- рать его.

Кити не замужем и больна, больна от любви к человеку, который пренеб- рег ею. Это оскорбление как будто падало на него. Вронский пренебрег ею, а она пренебрегла им, Левиным. Следовательно, Вронский имел право прези- рать Левина и потому был его враг. Но этого всего не думал Левин. Он смутно чувствовал, что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то, что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему. Глупая продажа леса, обман, на который попался Об- лонский и который совершился у него в доме, раздражал его.

- Ну, кончил? - сказал он, встречая наверху Степана Аркадьича. - Хо- чешь ужинать?

- Да, не откажусь. Какой аппетит у меня в деревне, чудо! Что ж ты Ря- бинину не предложил поесть?

- А, черт с ним!

- Однако как ты обходишься с ним! - сказал Облонский. - Ты и руки ему не подал. Отчего же не подать ему руки?

- Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.

- Какой ты, однако, ретроград! А слияние сословий? - сказал Облонский.

- Кому приятно сливаться - на здоровье, а мне противно.

- Ты, я вижу, решительно ретроград.

- Право, я никогда не думал, кто я. Я - Константин Левин, больше ниче- го.

- И Константин Левин, который очень не в духе, - улыбаясь, сказал Сте- пан Аркадьич.

- Да, я не в духе, и знаешь отчего? От, извини меня, твоей глупой про- дажи...

Степан Аркадьич добродушно сморщился, как человек, которого безвинно обижают и расстраивают.

- Ну, полно! - сказал он. - Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: "Это гораздо дороже стоит"? А покуда продают, никто не дает... Нет, я вижу, у тебя есть зубпротив этого несчастного Рябинина.

- Может быть, и есть. А ты знаешь, за что? Ты скажешь опять, что я ретроград, или еще какое страшное слово, но все-таки мне досадно и обид- но видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к кото- рому я принадлежу, и, несмотря на слияние сословий, очень рад, что при- надлежу. И обеднение не вследствие роскоши - это бы ничего; прожить по-барски - это дворянское дело, это только дворяне умеют. Теперь мужики около нас скупают земли, - мне не обидно. Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет праздного человека. Так должно быть. И я очень рад мужику. Но мне обидно смотреть на это обеднение по какой-то, не знаю как назвать, невинности. Тут арендатор-поляк купил за полцены у барыни, ко- торая живет в Ницце, чудесное имение. Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит десять рублей. Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать тысяч.

- Так что же? считать каждое дерево?

- Непременно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!

- Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считанье. У нас свои занятия, у них свои, и им надо барыши. Ну, впрочем, дело сделано, и конец. А вот и глазунья, самая моя любимая яичница. И Агафья Михайловна даст нам этого травничку чудесного...

Степан Аркадьич сел к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной, уве- ряя ее, что такого обеда и ужина он давно не ел.

- Вот вы хоть похв'алите, - сказала Агафья Михайловна, - а Константин Дмитрич, что ему ни подай, хоть хлеба корку, - поел и пошел.

Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Ар- кадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофриро- ванную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.

- Как это удивительно делают мыло, - сказал он, оглядывая и разверты- вая душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайлов- на, но который Облонский не употреблял. - Ты посмотри, ведь это произве- дение искусства.

- Да, до всего дошло теперь всякое усовершенствование, - сказал Степан Аркадьич, влажно и блаженно зевая. - Театры, например, и эти увесели- тельные... а-а-а!- зевал он. - Электрический свет везде... а-а!

- Да, электрический свет, - сказал Левин. - Да. Ну, а где Вронский те- перь? - спросил он, вдруг положив мыло.

- Вронский? - сказал Степан Аркадьич, остановив зевоту, - он в Петер- бурге. Уехал вскоре после тебя и затем ни разу не был в Москве. И зна- ешь, Костя, я тебе правду скажу, - продолжал он, облокотившись на стол и положив на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как звезды, масленые, добрые и сонные глаза. - Ты сам был виноват. Ты испу- гался соперника. А я, как и тогда тебе говорил, - я не знаю, на чьей стороне было более шансов. Отчего ты не шел напролом? Я тебе говорил тогда, что... - Он зевнул одними челюстями, не раскрывая рта.

"Знает он или не знает, что я делал предложение? - подумал Левин, гля- дя на него. - Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в нем", - и, чувствуя, что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Ар- кадьича.

- Если было с ее стороны что-нибудь тогда, то это было увлеченье внеш- ностью, - продолжал Облонский. - Этот, знаешь, совершенный аристократизм и будущее положение в свете подействовали не на нее, а на мать.

Левин нахмурился. Оскорбление отказа, через которое он прошел, как будто свежею, только что полученною раной зажгло его в сердце. Он был дома, а дома стены помогают.

- Постой, постой, - заговорил он, перебивая Облонского, - ты говоришь: аристократизм. А позволь тебя спросить, в чем состоит этот аристократизм Вронского или кого бы то ни было, - такой аристократизм, чтобы можно бы- ло пренебречь мною? Ты считаешь Вронского аристократом, но я нет. Чело- век, отец которого вылез из ничего пронырством, мать которого бог знает с кем не была в связи... Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей, подобных мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (да- рованье и ум - это другое дело), и которые никогда ни перед кем не под- личали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой дед. И я знаю много таких. Тебе низко кажется, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину; но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу родовым и трудовым... Мы аристократы, а не те, которые могут существовать только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.

- Да на кого ты? Я с тобой согласен, - говорил Степан Аркадьич искрен- но и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно ку- пить за двугривенный, разумел и его. Оживление Левина ему искренно нра- вилось. - На кого ты? Хотя многое и неправда, что ты говоришь про Вронс- кого, но я не про то говорю. Я говорю тебе прямо, я на твоем месте пое- хал бы со мной в Москву и...

- Нет, я не знаю, знаешь ли ты, или нет, но мне все равно. И я скажу тебе, - я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна для меня теперь тяжелое и постыдное воспоминание.

- Отчего? Вот вздор!

- Но не будем говорить. Извини меня, пожалуйста, если я был груб с то- бой, - сказал Левин. Теперь, высказав все, он опять стал тем, каким был поутру. - Ты не сердишься на меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, - ска- зал он и, улыбаясь, взял его за руку.

- Да нет, нисколько, и не за что. Я рад, что мы объяснились. А знаешь, утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли? Я бы так и не спал, а прямо с тяги на станцию.

- И прекрасно.