Войдя в маленький кабинет Кити, хорошенькую, розовенькую, с куколками vieux saxe, комнатку, такую же молоденькую, розовенькую и веселую, какою была сама Кити еще два месяца тому назад, Долли вспомнила, как убирали они вместе прошлого года эту комнатку, с каким весельем и любовью. У ней похолодело сердце, когда она увидала Кити, сидевшую на низеньком, бли- жайшем от двери стуле и устремившую неподвижные глаза на угол ковра. Ки- ти взглянула на сестру, и холодное, несколько суровое выражение ее лица не изменилось.

- Я теперь уеду и засяду дома, и тебе нельзя будет ко мне, - сказала Дарья Александровна, садясь подле нее. - Мне хочется поговорить с тобой.

- О чем? - испуганно подняв голову, быстро спросила Кити.

- О чем, как не о твоем горе?

- У меня нет горя.

- Полно, Кити. Неужели ты думаешь, что я могу не знать? Я все знаю. И поверь мне, это так ничтожно... Мы все прошли через это.

Кити молчала, и лицо ее имело строгое выражение.

- Он не стоит того, чтобы ты страдала из-за него, - продолжала Дарья Александровна, прямо приступая к делу.

- Да, потому что он мною пренебрег, - дребезжащим голосом проговорила Кити. - Не говори! Пожалуйста, не говори!

- Да кто же тебе это сказал? Никто этого не говорил. Я уверена?. что он был влюблен в тебя и остался влюблен, но...

- Ах, ужаснее всего мне эти соболезнованья!- вскрикнула Кити, вдруг рассердившись. Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами, сжимая то тою, то другою рукой пряжку пояса, которую она дер- жала. Долли знала эту манеру сестры перехватывать руками, когда она при- ходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горяч- ности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.

- Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что? - говорила Кити быстро. - То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хо- тел, и что я умираю от любви к нему? И это мне говорит сестра, которая думает, что... что... что она соболезнует!.. Не хочу я этих сожалений и притворств!

- Кити, ты несправедлива.

- Зачем ты мучаешь меня?

- Да я, напротив... Я вижу, что огорчена...

Но Кити в своей горячке не слыхала ее.

- Мне не о чем сокрушаться и утешаться. Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.

- Да я и не говорю... Одно - скажи мне правду, - проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, - скажи мне, Левин говорил тебе?..

Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты ру- ками, заговорила:

- К чему тут еще Левин? Не понимаю, зачем тебе нужно мучить меня? Я сказала и повторяю, что я горда и никогда, никогда я не сделаю того, что ты делаешь, - чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину. Я не понимаю, не понимаю этого! Ты можешь, а я не могу!

И, сказав эти слова, она взглянула на сестру, и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комна- ты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила го- лову. Молчание продолжалось минуты две. Долли думала о себе. То свое унижение, которое она всегда чувствовала, особенно больно отозвалось в ней, когда о нем напомнила ей сестра. Она не ожидала такой жестокости от сестры и сердилась на нее. Но вдруг она услыхала шум платья и вместе звук разразившегося сдержанного рыданья, и чьи-то руки снизу обняли ее шею. Кити на коленях стояла пред ней.

- Долинька, я так, так несчастна!- виновато прошептала она.

И покрытое слезами милое лицо спряталось в юбке платья Дарьи Александ- ровны.

Как будто слезы были та необходимая мазь, без которой не могла идти успешно машина взаимного общения между двумя сестрами, - сестры после слез разговорились не о том, что занимало их; но, и говоря о посторон- нем, они поняли друг друга. Кити поняла, что, сказанное ею в сердцах слово о неверности мужа и об унижении до глубины сердца поразило бедную сестру, но что она прощала ей. Долли, с своей стороны, поняла все, что она хотела знать; она убедилась, что догадки ее были верны, что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она готова была лю- бить Левина и ненавидеть Вронского. Кити ни слова не сказала об этом; она говорила только о своем душевном состоянии.

- У меня нет никакого горя, - говорила она, успокоившись, - но ты мо- жешь ли понять, что мне все стало гадко, противно, грубо, и прежде всего я сама. Ты не можешь себе представить, какие у меня гадкие мысли обо всем.

- Да какие же могут быть у тебя гадкие мысли? - спросила Долли, улыба- ясь.

- Самые, самые гадкие и грубые; не могу тебе сказать. Это не тоска, не скука, а гораздо хуже. Как будто все, что было хорошего во мне, все спряталось, а осталось одно самое гадкое. Ну, как тебе сказать? - про- должала она, видя недоуменье в глазах сестры. - Папа сейчас мне начал говорить... мне кажется, он думает только, что мне нужно выйти замуж. Мама везет меня на бал: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня. Я знаю, что это неп- равда, но не могу отогнать этих мыслей. Женихов так называемых я видеть не могу. Мне кажется, что они с меня мерку снимают. Прежде ехать ку- да-нибудь в бальном платье для меня было простое удовольствие, я собой любовалась; теперь мне стыдно, неловко. Ну, что хочешь! Доктор... Ну...

Кити замялась; она хотела далее сказать, что с тех пор, как с ней сде- лалась эта перемена, Степан Аркадьич ей стал невыносимо неприятен и что она не может видеть его без представлений самых грубых и безобразных.

- Ну да, все мне представляется в самом грубом, гадком виде, - продол- жала она. - Это моя болезнь. Может быть, это пройдет....

- А ты не думай...

- Не могу. Только с детьми мне хорошо, только у тебя.

- Жаль, что нельзя тебе бывать у меня.

- Нет, я приеду. У меня была скарлатина, и я упрошу maman.

Кити настояла на своем и переехала к сестре и всю скарлатину, которая действительно пришла, ухаживала за детьми. Обе сестры благополучно выхо- дили всех шестерых детей, но здоровье Кити не поправилось. и великим постом Щербацкие уехали за границу.