Вронский и не пытался заснуть всю эту ночь. Он сидел на своем кресле, то прямо устремив глаза вперед себя, то оглядывая входивших и выходив- ших, и если и прежде он поражал и волновал незнакомых ему людей своим видом непоколебимого спокойствия, то теперь он еще более казался горд и самодовлеющ. Он смотрел на людей, как на вещи. Молодой нервный человек, служащий в окружном суде, сидевший против него, возненавидел его за этот вид. Молодой человек и закуривал у него, и заговаривал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему почувствовать, что он не вещь, а человек, но Вронский смотрел на него все так же, как на фонарь, и молодой человек гримасничал, чувствуя, что он теряет самообладание под давлением этого непризнавания его человеком.

Вронский ничего и никого не видал. Он чувствовал себя царем, не пото- му, чтоб он верил, что произвел впечатление на Анну, - он еще не верил этому, - но потому, что впечатление, которое она произвела на него, да- вало ему счастье и гордость.

Что из этого всего выйдет, он не знал и даже не думал. Он чувствовал, что все его доселе распущенные, разбросанные силы были собраны в одно и с страшною энергией были направлены к одной блаженной цели. И он был счастлив этим. Он знал только, что сказал ей правду, что он ехал туда, где была она, что все счастье жизни, единственный смысл жизни он находил теперь в том, чтобы видеть и слышать ее. И когда он вышел из вагона в Бологове, чтобы выпить сельтерской воды, и увидал Анну, невольно первое слово его сказало ей то самое, что он думал. И он рад был, что сказал ей это, что она знает теперь это и думает об этом. Он не спал всю ночь. Вернувшись в свой вагон, он не переставая перебирал все положения, в ко- торых ее видел, все ее слова, и в его воображении, заставляя замирать сердце, носились картины возможного будущего.

Когда в Петербурге он вышел из вагона, он чувствовал себя после бес- сонной ночи оживленным и свежим, как после холодной ванны. Он остановил- ся у своего вагона, ожидая ее выхода. "Еще раз увижу, - говорил он себе, невольно улыбаясь, - увижу ее походку, ее лицо; скажет что-нибудь, пово- ротит голову, взглянет, улыбнется, может быть". Но прежде еще, чем он увидал ее, он увидал ее мужа, которого начальник станции учтиво проводил между толпою. "Ах, да! муж!" Теперь только в первый раз Вронский ясно понял то, что муж было связанное с нею лицо. Он знал, что у ней есть муж, но не верил в существование его и поверил в него вполне, только когда увидел его, с его головой, плечами и ногами в черных панталонах; в особенности когда он увидал, как этот муж с чувством собственности спо- койно взял ее руку.

Увидев Алексея Александровича с его петербургски-свежим лицом и строго самоуверенною фигурой, в круглой шляпе, с немного выдающеюся спиной, он поверил в него и испытал неприятное чувство, подобное тому, какое испы- тал бы человек, мучимый жаждою и добравшийся до источника и находящий в этом источнике собаку, овцу или свинью, которая и выпила и взмутила во- ду. Походка Алексея Александровича, ворочавшего всем тазом и тупыми но- гами, особенно оскорбляла Вронского. Он только за собой признавал несом- ненное право любить ее. Но она была все та же; и вид ее все так же, фи- зически оживляя, возбуждая и наполняя счастием его душу, подействовал на него. Он приказал подбежавшему к нему из второго класса немцу-лакею взять вещи и ехать, а сам подошел к ней. Он видел первую встречу мужа с женою и заметил с проницательностью влюбленного признак легкого стесне- ния, с которым она говорила с мужем. "Нет, она не любит и не может лю- бить его", - решил он сам с собою.

Еще в то время, как он подходил к Анне Аркадьевне сзади, он заметил с радостью, что она чувствовала его приближение и оглянулась было и, узнав его, опять обратилась к мужу.

- Хорошо ли вы провели ночь? - сказал он, наклоняясь пред нею и пред мужем вместе и предоставляя Алексею Александровичу принять этот поклон на свой счет и узнать его или не узнать, как ему будет угодно.

- Благодарю вас, очень хорошо, - отвечала она.

Лицо ее казалось усталым, и не было на нем той игры бросившегося то в улыбку, то в глаза оживления; но на одно мгновение при взгляде на него что-то мелькнуло в ее глазах, и, несмотря на то, что огонь этот сейчас же потух, он был счастлив этим мгновением. Она взглянула на мужа, чтоб узнать, знает ли он Вронского. Алексей Александрович смотрел на Вронско- го с неудовольствием, рассеянно вспоминая, кто это. Спокойствие и самоу- веренность Вронского здесь, как коса на камень, наткнулись на холодную самоуверенность Алексея Александровича.

- Граф Вронский, - сказала Анна.

- А! Мы знакомы, кажется, - равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. - Туда ехала с матерью, а назад с сыном, - сказал он, от- четливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. - Вы, верно, из от- пуска? - сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточ- ным тоном:- Что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?

Обращением этим к жене он давал чувствовать Вронскому, что желает ос- таться один, и, повернувшись к нему, коснулся шляпы; но Вронский обра- тился к Анне Аркадьевне:

- Надеюсь иметь честь быть у вас, - сказал он.

Алексей Александрович усталыми глазами взглянул на Вронского.

- Очень рад, - сказал он холодно, - по понедельникам мы принимаем. - Затем, отпустив совсем Вронского, он сказал жене:- И как хорошо, что у меня именно было полчаса времени, чтобы встретить тебя, и что я мог по- казать тебе свою нежность, - продолжал он тем же шуточным тоном.

- Ты слишком уже подчеркиваешь свою нежность, чтоб я очень ценила, - сказала она тем же шуточным тоном, невольно прислушиваясь к звукам шагов Вронского, шедшего за ними. "Но что мне за дело?" - подумала она и стала спрашивать у мужа, как без нее проводил время Сережа.

- О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и... я должен тебя огорчить... не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила мне день. Наш милый самовар будет в вос- торге.. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну за то, что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спраши- вала. И знаешь, если я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.

Графиня Лидия Ивановна была друг ее мужа и центр одного из кружков пе- тербургского света, с которым по мужу ближе всех была связана Анна.

- Да ведь я писала ей.

- Но ей все нужно подробно. Съезди, если не устала, мой друг. Ну, тебе карету подаст Кондратий, а я еду в комитет. Опять буду обедать не один, - продолжал Алексей Александрович уже не шуточным тоном. - Ты не пове- ришь, как я привык...

И он, долго сжимая ей руку, с особенною улыбкой посадил ее в карету.