Одевшись, Степан Аркадьич прыснул на себя духами, выправил рукава ру- башки, привычным движением рассовал по карманам папиросы, бумажник, спички, часы с двойной цепочкой и брелоками и, встряхнув платок, чувствуя себя чистым, душистым, здоровым и физически веселым, несмотря на свое несчастье, вышел, слегка подрагивая на каждой ноге, в столовую, где уже ждал его кофе и, рядом с кофеем, письма и бумаги из присутствия.

Он прочел письма. Одно было очень неприятное - от купца, покупавшего лес в имении жены. Лес этот необходимо было продать; но теперь, до при- мирения с женой, не могло быть о том речи. Всего же неприятнее тут было то, что этим подмешивался денежный интерес в предстоящее дело его прими- рения с женою. И мысль, что он может руководиться этим интересом, что он для продажи этого леса будет искать примирения с женой, - эта мысль ос- корбляла его.

Окончив письма, Степан Аркадьич придвинул к себе бумаги из при- сутствия, быстро перелистовал два дела, большим карандашом сделал нес- колько отметок и, отодвинув дела, взялся за кофе; за кофеем он развернул еще сырую утреннюю газету и стал читать ее.

Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но то- го направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменя- ло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно из- менялись.

Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направ- ления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходи- мо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либе- ральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не оттого, чтоб он находил либеральное направле- ние более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жиз- ни. Либеральная партия говорила, что в России все дурно, и действи- тельно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недос- тавало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь достав- ляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и прит- воряться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без бо- ли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страш- ные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело., Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника - обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось при- вычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обе- да, за легкий туман, который она производила в его голове. Он прочел ру- ководящую статью, в которой объяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимается вопль о том, будто бы радикализм угрожает поглотить все консервативные элементы и будто бы правительство обязано принять ме- ры для подавления революционной гидры, что, напротив, "по нашему мнению, опасность лежит не в мнимой революционной гидре, а в упорстве традицион- ности, тормозящей прогресс", и т. д. Он прочел и другую статью, финансо- вую, в которой упоминалось о Бентаме и Милле и подпускались тонкие шпильки министерству.Со свойственною ему быстротою соображения он пони- мал значение всякой шпильки: от кого и на кого и по какому случаю она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему некоторое удо- вольствие. Но сегодня удовольствие это отравлялось воспоминанием о сове- тах Матрены Филимоновны и о том, что в доме так неблагополучно. Он про- чел и о том, что граф Бейст, как слышно, проехал в Висбаден, и о том, что нет более седых волос, и о продаже легкой кареты, и предложение мо- лодой особы; но эти сведения не доставляли ему, как прежде, тихого, иро- нического удовольствия.

Окончив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, стряхнул крошки калача с жилета и, расправив широкую грудь, радостно улыбнулся, не оттого, чтоб у него на душе было что-нибудь особенно приятное, - ра- достную улыбку вызвало хорошее пищеварение.

Но эта радостная улыбка сейчас же напомнила ему все, и он задумался.

Два детские голоса (Степан Аркадьич узнал голоса Гриши, меньшого мальчика, и Тани, старшей девочки) послышались за дверьми. Они что-то везли и уронили.

- Я говорила, что на крышу нельзя сажать пассажиров, - кричала по-анг- лийски девочка, - вот подбирай!

"Все смешалось, - подумал Степан Аркадьич, - вон дети одни бегают". И, подойдя к двери, он кликнул их. Они бросили шкатулку, представлявшую по- езд, и вошли к отцу.

Девочка, любимица отца, вбежала смело, обняла его и, смеясь, повисла у него на шее, как всегда, радуясь на знакомый запах духов, распространяв- шийся от его бакенбард. Поцеловав его, наконец, в покрасневшее от накло- ненного положения и сияющее нежностью лицо, девочка разняла руки и хоте- ла бежать назад; но отец удержал ее..

- Что мама? - спросил он, водя рукой по гладкой, нежной шейке дочери. - Здравствуй, - сказал он, улыбаясь здоровавшемуся мальчику.

Он сознавал, что меньше любил мальчика, и всегда старался быть ровен; но мальчик чувствовал это и не ответил улыбкой на холодную улыбку отца.

- Мама? Встала, - отвечала девочка.

Степан Аркадьич вздохнул. "Значит, опять не спала всю ночь", - подумал он.

- Что, она весела?

Девочка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не могла быть весела, и что отец должен знать это, и что он притворяется, спрашивая об этом так легко. И она покраснела за отца. Он тотчас же по- нял это и также покраснел.

- Не знаю, - сказала она. - Она не велела учиться, а велела идти гу- лять с мисс Гуль к бабушке.

- Ну, иди, Танчурочка моя. Ах да, постой, - сказал он, все-таки удер- живая ее и гладя ее нежную ручку.

Он достал с камина. где вчера поставил, коробочку конфет и дал ей две, выбрав ее любимые, шоколадную и помадную.

- Грише? - сказала девочка, указывая на шоколадную.

- Да, да. - И еще раз погладив ее плечико, он поцеловал ее в корни во- лос, в шею и отпустил ее.

- Карета готова, - сказал Матвей. - Да просительница, - прибавил он.

- Давно тут? - спросил Степан Аркадьич.

- С полчасика.

- Сколько раз тебе приказано сейчас же докладывать !

- Надо же вам дать хоть кофею откушать, - сказал Матвей тем дружески грубым тоном, на который нельзя было сердиться.

- Ну, проси же скорее, - сказал Облонский, морщась от досады.

Просительница, штабс-капитанша Калинина, просила о невозможном и бес- толковом; но Степан Аркадьич, по своему обыкновению, усадил ее, внима- тельно, не перебивая, выслушал ее и дал ей подробный совет, к кому и как обратиться, и даже бойко и складно своим крупным, растянутым, красивым и четким почерком написал ей записочку к лицу, которое могло ей пособить. Отпустив штабс-капитаншу. Степан Аркадьич взял шляпу и остановился, при- поминая, не забыл ли чего. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме то- го, что хотел забыть, - жену.

"Ах да!" Он опустил голову, и красивое лицо его приняло тоскливое вы- ражение. "Пойти или не пойти?" - говорил он себе. И внутренний голос го- ворил ему, что ходить не надобно, что, кроме фальши, тут ничего быть не может, что поправить, починить их отношения невозможно, потому что не- возможно сделать ее опять привлекательною и возбуждающею любовь или его сделать стариком, не способным любить. Кроме фальши и лжи, ничего не могло выйти теперь; а фальшь и ложь были противны его натуре.

"Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться", - сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил грудь, вынул па- пироску, закурил, пыхнул два раза, бросил ее в перламутровую ракови- ну-пепельницу, быстрыми шагами прошел мрачную гостиную и отворил другую дверь, в спальню жены.