Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с бело- головым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала его урок из французского чтения. Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки. Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу. Мать оторвала пуговицу и поло- жила ее в карман.

- Успокой руки, Гриша, - сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, за которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и те- перь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли. Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она все приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.

Долли была убита своим горем, вся поглощена им. Однако она помнила, что Анна, золовка, была жена одного из важнейших лиц в Петербурге и пе- тербургская grande dame. И благодаря этому обстоятельству она не испол- нила сказанного мужу, то есть не забыла, что приедет золовка. "Да, нако- нец, Анна ни в чем не виновата, - думала Долли. - Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу". Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальши- вое во всем складе их семейного быта. "Но за что же я не приму ее? Только бы не вздумала она утешать меня!- думала Долли. - Все утешения, и увещания, и прощения христианские - все это я уж тысячу раз передумала, и все это не годится".

Все эти дни Долли была одна с детьми. Говорить о своем горе она не хо- тела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет все, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем униже- нии с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утеше- ния.

Она, как часто бывает, глядя на часы, ждала ее каждую минуту и пропус- тила именно ту, когда гостья приехала, так что не слыхала звонка.

Услыхав шум платья и легких шагов уже в дверях, она оглянулась, и на измученном лице ее невольно выразилось не радость, а удивление. Она встала и обняла золовку.

- Как, уж приехала? - сказала она, целуя ее.

- Долли, как я рада тебя видеть!

- И я рада, - слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать, знает ли она, сказала Долли. "Верно, знает", - подумала она, заметив со- болезнование на лице Анны. - Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, - продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.

- Это Гриша? Боже мой, как он вырос!- сказала Анна и, поцеловав его, не спуская глаз с Долли, остановилась и покраснела. - Нет, позволь нику- да не ходить.

Она сняла платок, шляпу и, зацепив ею за прядь своих черных, везде вьющихся волос, мотая головой, отцепляла волоса.

- А ты сияешь счастьем и здоровьем!- сказала Долли почти с завистью.

- Я?.. Да, - сказала Анна. - Боже мой, Таня! Ровесница Сереже моему, - прибавила она, обращаясь ко вбежавшей девочке. Она взяла ее на руки и поцеловала. - Прелестная девочка, прелесть! Покажи же мне всех.

Она называла их и припоминала не только имена, но года, месяцы, харак- теры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.

- Ну, так пойдем к ним, - сказала она. - Вася спит теперь, жалко.

Осмотрев детей, они сели, уже одни, в гостиной, пред кофеем. Анна взя- лась за поднос и потом отодвинула его.

- Долли, - сказала она, - он говорил мне.

Долли холодно посмотрела на Анну. Она ждала теперь притворно-со- чувственных фраз; но Анна ничего такого не сказала.

- Долли, милая!- сказала она, - я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею ду- шой!

Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы. Она пе- ресела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою ру- кой. Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого выраже- ния. Она сказала:

- Утешить меня нельзя. Все потеряно после того, что было, все пропало!

И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось. Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:

- Но, Долли, что же делать, что же делать? Как лучше поступить в этом ужасном положении? - вот о чем надо подумать.

- Все кончено, и больше ничего, - сказала Долли. - И хуже всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А с ним жить я не мо- гу, мне мука видеть его.

- Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне все.

Долли посмотрела на нее вопросительно.

Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.

- Изволь, - вдруг сказала она. - Но я скажу сначала. Ты знаешь, как я вышла замуж. Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа Я ничего не знала. Говорят, я знаю, мужья рассказывают женам своим прежнюю жизнь, но Стива... - она поправилась, - Степан Аркадьич ничего не сказал мне. Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я одна женщи- на, которую он знал. Так я жила восемь лет. Ты пойми, что я не только не подозревала неверности, но что я считала это невозможным, и тут, предс- тавь себе, с такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю гадость... Ты пойми меня. Быть уверенной вполне в своем счастии, и вдруг... - продол- жала Долли, удерживая рыданья, - и получить письмо... письмо его к своей любовнице, к моей гувернантке. Нет, это слишком ужасно! - Она поспешно вынула платок и закрыла им лицо. - Я понимаю еще увлечение, - продолжала она, помолчав, - но обдуманно, хитро обманывать меня... с кем же?.. Про- должать быть моим мужем вместе с нею... это ужасно! Ты не можешь по- нять...

- О нет, я понимаю! Понимаю, милая Долли, понимаю, - говорила Анна, пожимая ее руку.

- И ты думаешь, что он понимает весь ужас моего положения? - продолжа- ла Долли. - Нисколько! Он счастлив и доволен.

- О нет! - быстро перебила Анна. - Он жалок, он убит раскаяньем...

- Способен ли он к раскаянью? - перебила Долли, внимательно вглядыва- ясь в лицо золовки.

- Да, я его знаю. Я не могла без жалости смотреть на него. Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тро- нуло (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли)... - его му- чают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя... да, да, любя больше всего на свете, -. поспешно перебила она хотевшую возра- жать Долли, - сделал тебе больно, убил тебя. "Нет, нет, она не простит", - все говорит он.

Долли задумчиво смотрела мимо золовки, слушая ее слова.

- Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невин- ному, - сказала она, - если он чувствует, что от вины его все несчастие. Но как же простить, как мне опять быть его женою после нее? Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую лю- бовь к нему...

И рыдания перервали ее слова,

Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она начинала опять говорить о том, что раздражало ее.

- Она ведь молода, ведь она красива, - продолжала она. - Ты понимаешь ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем? Им и его детьми. Я отслужила ему, и на этой службе ушло все мое, и ему теперь, разумеет- ся, свежее пошлое существо приятнее. Они, верно, говорили между собою обо мне или, еще хуже, умалчивали, - ты понимаешь? - Опять ненавистью зажглись ее глаза. - И после этого он будет говорить мне... Что ж, я бу- ду верить ему? Никогда. Нет, уж кончено все, все, что составляло уте- шенье, награду труда, мук... Ты поверишь ли? я сейчас учила Гришу: преж- де это бывало радость, теперь мученье. Зачем я стараюсь, тружусь? Зачем дети? Ужасно то, что вдруг душа моя перевернулась и вместо любви, неж- ности у меня к нему одна злоба, да, злоба. Я бы убила его и...

- Душенька, Долли, я понимаю, но не мучь себя. Ты так оскорблена, так возбуждена, что ты многое видишь не так.

Долли затихла, и они минуты две помолчали.

- Что делать, подумай, Анна, помоги. Я все передумала и ничего не ви- жу.

Анна ничего не могла придумать, но сердце ее прямо отзывалось на каж- дое слово, на каждое выражение лица невестки.

- Я одно скажу, - начала Анна, - я его сестра, я знаю его характер, эту способность все, все забыть (она сделала жест пред лбом), эту спо- собность полного увлечения, но зато и полного раскаяния. Он не верит, не понимает теперь, как он мог сделать то, что сделал.

- Нет, он понимает, он понимал!- перебила Долли. - Но я... ты.забыва- ешь меня... разве мне легче?