Когда Левин вошел с Облонским в гостиницу, он не мог не заметить неко- торой особенности выражения, как бы сдержанного сияния, на лице и во всей фигуре Степана Аркадьича. Облонский снял пальто и в шляпе набекрень прошел в столовую, отдавая приказания липнувшим к нему татарам во фраках и с салфетками. Кланяясь направо и налево нашедшимся и тут, как везде, радостно встречавшим его знакомым, он подошел к буфету, закусил водку рыбкой и что-то такое сказал раскрашенной, в ленточках, кружевах и зави- тушках француженке, сидевшей за конторкой, что даже эта француженка иск- ренно засмеялась. Левин же только оттого не выпил водки, что ему оскор- бительна была эта француженка, вся составленная, казалось, из чужих во- лос, poudre de riz и vinaigre de toilette. Он, как от грязного места, поспешно отошел от нее. Вся душа его была переполнена воспоминанием о Кити, и в глазах его светилась улыбка торжества и счастья.

- Сюда, ваше сиятельство, пожалуйте, здесь не обеспокоят, ваше сия- тельство, - говорил особенно липнувший старый белесый татарин с широким тазом и расходившимися над ним фалдами фрака. - Пожалуйте, ваше сия- тельство, - говорил он Левину, в знак почтения к Степану Аркадьичу уха- живая и за его гостем.

Мгновенно разостлав свежую скатерть на покрытый уже скатертью круглый стол под бронзовым бра, он пододвинул бархатные стулья и остановился пе- ред Степаном Аркадьичем с салфеткой и карточкой в руках, ожидая приказа- ний.

- Если прикажете, ваше сиятельство, отдельный кабинет сейчас опроста- ется: князь Голицын с дамой. Устрицы свежие получены.

- А! устрицы.

Степан Аркадьич задумался.

- Не изменить ли план, Левин? - сказал он, остановив палец на карте. И лицо его выражало серьезное недоумение. - Хороши ли устрицы? Ты смотри!

- Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.

- Фленсбургские-то фленсбургские, да свежи ли?

- Вчера получены-с.

- Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?

- Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.

- Каша а ла рюсс, прикажете? - сказал татарин, как няня над ребенком, нагибаясь над Левиным.

- Нет, без шуток, что ты выберешь, то и хорошо. Я побегал на коньках, и есть хочется. И не думай, - прибавил он, заметив на лице Облонского недовольное выражение, - чтоб я не оценил твоего выбора. Я с удо- вольствием поем хорошо.

- Еще бы! Что ни говори, это одно из удовольствий жизни, - оказал Сте- пан Аркадьич. - Ну, так дай ты нам, братец ты мой, устриц два, или мало - три десятка, суп с кореньями...

- Прентаньер, - подхватил татарин. Но Степан Аркадьич, видно, не хотел ему доставлять удовольствие называть по-французски кушанья.

- С кореньями, знаешь? Потом тюрбо под густым соусом, потом... ростби- фу; да смотри, чтобы хорош был. Да каплунов, что ли, ну и консервов.

Татарин, вспомнив манеру Степана Аркадьича не называть кушанья по французской карте, не повторял за ним, но доставил себе удовольствие повторить весь заказ по карте: "Суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пу- лард а лестрагон, маседуан де фрюи..." - и тотчас, как на пружинах, по- ложив одну переплетенную карту и подхватив другую, карту вин, поднес ее Степану Аркадьичу.

- Что же пить будем?

- Я что хочешь, только немного, шампанское, - сказал Левин.

- Как? сначала? А впрочем, правда, пожалуй. Ты любишь с белою печатью?

- Каше блан, - подхватил татарин.

- Ну, так этой марки к устрицам подай, а там видно будет.

- Слушаю-с. Столового какого прикажете?

- Нюи подай. Нет, уж лучше классический шабли.

- Слушаю-с. Сыру вашего прикажете?

- Ну да, пармезану. Или ты другой любишь?

- Нет, мне все равно, - не в силах удерживать улыбки, говорил Левин.

И татарин с развевающимися фалдами над широким тазом побежал и через пять минут влетел с блюдом открытых на перламутровых раковинах устриц и с бутылкой между пальцами.

Степан Аркадьич смял накрахмаленную салфетку, засунул ее себе за жилет и, положив покойно руки, взялся за устрицы.

- А недурны, - говорил он, сдирая серебряною вилочкой с перламутровой раковины шлюпающих устриц и проглатывая их одну за другой. - Недурны, - повторял он, вскидывая влажные и блестящие глаза то на Левина, то на та- тарина.

Левин ел и устрицы, хотя белый хлеб с сыром был ему приятнее. Но он любовался на Облонского. Даже татарин, отвинтивший пробку и разливавший игристое вино по разлатым тонким рюмкам, с заметною улыбкой удо- вольствия, поправляя свой белый галстук, поглядывал на Степана Ар- кадьича.

- А ты не очень любишь устрицы? - сказал Степан Аркадьич, выпивая свой бокал, - или ты озабочен? А?

Ему хотелось, чтобы Левин был весел. Но Левин не то что был не весел, он был стеснен. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в трактире, между кабинетами, где обедали с дамами, среди этой беготни и суетни; эта обстановка бронз, зеркал, газа, татар - все это было ему ос- корбительно. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.

- Я? Да, я озабочен; но, кроме того, меня это все стесняет, - сказал он. - Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, все это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя...

- Да, я видел, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, - смеясь, сказал Степан Аркадьич.

- Не могу, - отвечал Левин. - Ты постарайся, войди в меня, стань на точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстри- гаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ног- ти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя было делать руками.

Степан Аркадьич весело улыбался.

- Да, это признак того, что грубый труд ему не нужен. У него работает ум...

- Может быть. Но все-таки мне дико, так же как мне дико теперь то, что мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состо- янии делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не на- есться и для этого едим устрицы...

- Ну, разумеется, - подхватил Степан Аркадьич. - Но в этом-то и цель образования: изо всего сделать наслаждение.

- Ну, если это цель, то я желал бы быть диким,

- Ты и так дик.. Вы все Левины дики.

Левин вздохнул. Он вспомнил о брате Николае, и ему стало совестно и больно, и он нахмурился; но Облонский заговорил о таком предмете, кото- рый тотчас же отвлек его.

- Ну что ж, поедешь нынче вечером к нашим, к Щербацким то есть? - ска- зал он, отодвигая пустые шершавые раковины, придвигая сыр и значительно блестя глазами.

- Да, я непременно поеду, - отвечал Левин. - Хотя мне показалось, что княгиня неохотно звала меня.

- Что ты! Вздор какой! Это ее манера... Ну давай же, братец, суп!.. Это ее манера, grande dame, - сказал Степан Аркадьич. - Я тоже приеду, но мне на спевку к графине Баниной надо. Ну как же ты не дик? Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня опрашивали о тебе беспрестанно, как будто я должен знать. А я знаю только одно: ты делаешь всегда то, что никто не делает.

- Да, - сказал Левин медленно и взволнованно. - Ты прав, я дик. Но только дикость моя не в том, что я уехал, а в том, что я теперь приехал. Теперь я приехал.

- О, какой ты счастливец! - подхватил Степан Аркадьич, глядя в глаза Левину.

- Отчего?

- Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, - продекламировал Степан Аркадьич. - У тебя все впереди.

- А у тебя разве уж назади?

- Нет, хоть не назади, но у тебя будущее, а у меня настоящее - так, в пересыпочку.

- А что?

- Да нехорошо. Ну, да я о себе же хочу говорить, и к тому же объяснить всего нельзя, - сказал Степан Аркадьич. - Так ты зачем же приехал в Москву?.. Эй, принимай! - крикнул он татарину.

- Ты догадываешься? - отвечал Левин, не спуская со Степана Аркадьича своих в глубине светящихся глаз.

- Догадываюсь, но не могу начать говорить об этом. Уж по этому ты мо- жешь видеть, верно или не верно я догадываюсь, - сказал Степан Аркадьич, с тонкою улыбкой глядя на Левина.

- Ну что же ты скажешь мне? - сказал Левин дрожащим голосом и чувствуя, что на лице его дрожат все мускулы. - Как ты смотришь на это?

Степан Аркадьич медленно выпил свой стакан шабли, не спуская глаз с Левина.

- Я? - сказал Степан Аркадьич, - я ничего так не желал бы, как этого, ничего. Это лучшее, что могло бы быть.