Ночь, проведенная Левиным на копне, не прошла для него даром: то хо- зяйство, которое он вел, опротивело ему и потеряло для него всякий инте- рес. Несмотря на превосходный урожай, никогда не было или по крайней ме- ре никогда ему не казалось, чтобы было столько неудач и столько враждеб- ных отношений между им и мужиками, как нынешний год, и причина неудач и этой враждебности была теперь совершенно понятна ему. Прелесть, которую он испытывал в самой работе, происшедшее вследствие того сближение с му- жиками, зависть, которую он испытывал к ним, к их жизни, желание перейти в эту жизнь, которое в эту ночь было для него уже не мечтою, но намере- нием, подробности исполнения которого он обдумывал, - все это так изме- нило его взгляд на заведенное у него хозяйство, что он не мог уже никак находить в нем прежнего интереса и не мог не видеть того неприятного от- ношения своего к работникам, которое было основой всего дела. Стада улучшенных коров, таких же, как Пава, вся удобренная, вспаханная плугами земля, девять равных полей, обсаженных лозинами, девяносто десятин глу- боко запаханного навоза, рядовые сеялки и т. п. - все это было прекрас- но, если б это делалось только им самим или им с товарищами, людьми, со- чувствующими ему. Но он ясно видел теперь (работа его над книгой о сельском хозяйстве, в котором главным элементом хозяйства должен был быть работник, много помогла ему в этом), - он ясно видел теперь, что то хозяйство, которое он вел, была только жестокая и упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его стороне, было пос- тоянное напряженное стремление переделать все на считаемый лучшим обра- зец, на другой же стороне - естественный порядок вещей. И в этой борьбе он видел, что, при величайшем напряжении сил с его стороны и безо всяко- го усилия и даже намерения с другой, достигалось только то, что хо- зяйство шло ни в чью и совершенно напрасно портились прекрасные орудия, прекрасная скотина и земля.

Главное же - не только совершенно даром про- падала направленная на это дело энергия, но он не мог не чувствовать те- перь, когда смысл его хозяйства обнажился для него, что цель его энергии была самая недостойная. В сущности, в чем состояла борьба? Он стоял за каждый свой грош (и не мог не стоять, потому что стоило ему ослабить энергию, и ему бы недостало денег расплачиваться с рабочими), а они только стояли за то, чтобы работать спокойно и приятно, то есть так, как они привыкли. В его интересах было то, чтобы каждый работник сработал как можно больше, притом чтобы не забывался, чтобы старался не сломать веялки, конных граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное - беззаботно и забывшись, не размышляя. В нынешнее лето на каждом шагу Левин видел это. Он посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие деся- тины, проросшие травой и полынью, негодные на семена, - ему скашивали подряд лучшие семенные десятины, оправдываясь тем, что так приказал при- казчик, и утешали его тем, что сено будет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти десятины было косить легче. Он посылал сено- ворошилку трясти сено, - ее ломали на первых рядах, потому что скучно было мужику сидеть на козлах под махающими над ним крыльями. И ему гово- рили: "Не извольте беспокоиться, бабы живо растрясут". Плуги оказывались негодящимися, потому что работнику не приходило в голову опустить подня- тый резец, и, ворочая силом, он мучал лошадей и портил землю; и его про- сили быть покойным. Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни один ра- ботник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем грехе, говоря: " Воля ваша".

Трех лучших телок окормили, потому что без водопоя выпустили на клеверную отаву, и никак не хотели верить, что их раздуло клевером, а рассказывали в утеше- ние, как у соседа сто двенадцать голов в три дня выпало. Все это дела- лось не потому, что кто-нибудь желал зла Левину или его хозяйству; нап- ротив, он знал, что его любили, считали простым барином (что есть высшая похвала); но делалось это только потому, что хотелось весело и беззабот- но работать, и интересы его были им не только чужды и непонятны, но фа- тально противоположны их самым справедливым интересам. Уже давно Левин чувствовал недовольство своим отношением к хозяйству. Он видел, что лод- ка его течет, но он не находил и не искал течи, может быть нарочно обма- нывая себя. Но теперь он не мог более себя обманывать. То хозяйство, ко- торое он вел, стало ему не только не интересно, но отвратительно, и он не мог больше им заниматься.

К этому еще присоединилось присутствие в тридцати верстах от него Кити Щербацкой, которую он хотел и не мог видеть. Дарья Александровна Облонс- кая, когда он был у нее, звала его приехать: приехать с тем, чтобы во- зобновить предложение ее сестре, которая, как она давала чувствовать, теперь примет его. Сам Левин, увидав Кити Щербацкую, понял, что он не переставал любить ее; но он не мог ехать к Облонским, зная, что она там. То, что он сделал ей предложение и она отказала ему, клало между им и ею непреодолимую преграду. "Я не могу просить ее быть моею женой потому только, что она не может быть женою того, кого она хотела", - говорил он сам себе. Мысль об этом делала его холодным и враждебным к ней. "Я не в силах буду говорить с нею без чувства упрека, смотреть на нее без злобы, и она только еще больше возненавидит меня, как и должно быть. И потом, как я могу теперь, после того, что мне сказала Дарья Александровна, ехать к ним? Разве я могу не показать, что я знаю то, что она сказала мне? И я приеду с великодушием - простить, помиловать ее. Я пред нею в роли прощающего и удостоивающего ее своей любви!.. Зачем мне Дарья Алек- сандровна сказала это? Случайно бы я мог увидать ее, и тогда все бы сде- лалось само собой, но теперь это невозможно,невозможно!"

Дарья Александровна прислала ему записку, прося у него дамского седла для Кити. "Мне сказали, что у вас есть седло, - писала она ему. - Наде- юсь, что вы привезете его сами".

Этого уже он не мог переносить. Как умная, деликатная женщина могла так унижать сестру! Он написал десять записок и все разорвал и послал седло без всякого ответа. Написать, что он приедет, - нельзя, потому что он не может приехать; написать, что он не может приехать, потому что не может или уезжает, - это еще хуже. Он послал седло без ответа и с созна- нием, что он сделал что-то стыдное, на другой же день, передав все опос- тылевшее хозяйство приказчику, уехал в дальний уезд к приятелю своему Свияжскому, около которого были прекрасные дупелиные болота и который недавно писал ему, прося исполнить давнишнее намерение побывать у него. Дупелиные болота в Суровском уезде давно соблазняли Левина, но он за хо- зяйственными делами все откладывал эту поездку. Теперь же он рад был уе- хать и от соседства Щербацких и, главное, от хозяйства, именно на охоту, которая во всех горестях служила ему лучшим утешением.