По всем комнатам дачного дома ходили дворники, садовники и лакеи, вы- нося вещи. Шкафы и комоды были раскрыты; два раза бегали в лавочку за бечевками; по полу валялась газетная бумага. Два сундука, мешки и увя- занные пледы были снесены в переднюю. Карета и два извозчика стояли у крыльца. Анна, забывшая за работой укладки внутреннюю тревогу, укладыва- ла, стоя пред столом в своем кабинете, свой дорожный мешок, когда Аннуш- ка обратила ее внимание на стук подъезжающего экипажа. Анна взглянула в окно и увидала у крыльца курьера Алексея Александровича, который звонил у входной двери.

- Поди узнай, что такое, - сказала она и с спокойною готовностью на все, сложив руки на коленах, села на кресло. Лакей принес толстый пакет, надписанный рукою Алексея Александровича.

- Курьеру приказано привезти ответ, - сказал он.

- Хорошо, - сказала она и, как только человек вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него. Она высвободила письмо и стала читать с кон- ца. "Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполне- нию моей просьбы", - прочла она.Она пробежала дальше, назад, прочла все и еще раз прочла письмо все сначала. Когда она кончила, она почувствова- ла, что ей холодно и что над ней обрушилось такое страшное несчастие, какого она не ожидала.

Она раскаивалась утром в том, что' она сказала мужу, и желала только одного, чтоб эти слова были как бы не сказаны. И вот письмо это призна- вало слова несказанными и давало ей то, чего она желала. Но теперь это письмо представлялось ей ужаснее всего, что только она могла себе предс- тавить.

"Прав! прав! - проговорила она. - Разумеется, он всегда прав, он хрис- тианин, он великодушен! Да, низкий, гадкий человек! И этого никто, кроме меня, не понимает и не поймет; и я не могу растолковать. Они говорят: религиозный, нравственный, честный, умный человек; но они не видят, что я видела. Они не знают, как он восемь лет душил мою жизнь, душил все, что было во мне живого, что он ни разу и не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна любовь. Не знают, как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой. Я ли не старалась, всеми силами стара- лась, найти оправдание своей жизни? Я ли не пыталась любить его, любить сына, когда уже нельзя было любить мужа? Но пришло время, я поняла, что я не могу больше себя обманывать, что я живая, что я не виновата, что бог меня сделал такою, что мне нужно любить и жить. И теперь что же? Убил бы он меня, убил бы его, я все бы перенесла, я все бы простила, но нет, он..."

"Как я не угадала того, что он сделает? Он сделает то, что свойственно его низкому характеру. Он останется прав, а меня, погибшую, еще хуже, еще ниже погубит..." "Вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына", - вспомнила она слова из письма. "Это угроза, что он отни- мет сына, и, вероятно, по их глупому закону это можно. Но разве я не знаю, зачем он говорит это? Он не верит и в мою любовь к сыну или прези- рает (как он всегда и подсмеивался), презирает это мое чувство, но он знает, что я не брошу сына, не могу бросить сына, что без сына не может быть для меня жизни даже с тем, кого я люблю, но что, бросив сына и убе- жав от него, я поступлю, как самая позорная, гадкая женщина, - это он знает и знает, что я не в силах буду сделать этого".

"Наша жизнь должна идти как прежде", - вспомнила она другую фразу письма. "Эта жизнь была мучительна еще прежде, она была ужасна в послед- нее время.Что же это будет теперь? И он знает все это, знает, что я не могу раскаиваться в том, что я дышу, что я люблю; знает, что, кроме лжи и обмана, из этого ничего не будет; но ему нужно продолжать мучать меня. Я знаю его, я знаю, что он, как рыба в воде, плавает и наслаждается во лжи. Но нет, я не доставлю ему этого наслаждения, я разорву эту его пау- тину лжи, в которой он меня хочет опутать; пусть будет что будет. Все лучше лжи и обмана!"

"Но как? Боже мой!Боже мой! Была ли когда-нибудь женщина так несчаст- на, как я?.."

- Нет, разорву, разорву!- вскрикнула она, вскакивая и удерживая слезы. И она подошла к письменному столу, чтобы написать ему другое письмо. Но она в глубине души своей уже чувствовала, что она не в силах будет ниче- го разорвать, не в силах будет выйти из этого прежнего положения, как оно ни ложно и ни бесчестно.

Она села к письменному столу, но, вместо того чтобы писать, сложив ру- ки на стол, положила на них голову и заплакала, всхлипывая и колеблясь всей грудью, как плачут дети. Она плакала о том, что мечта ее об уясне- нии, определении своего положения разрушена навсегда. Она знала вперед, что все останется по-старому, и даже гораздо хуже, чем по-старому. Она чувствовала, что то положение в свете, которым она пользовалась и кото- рое утром казалось ей столь ничтожным, что это положение дорого ей, что она не будет в силах променять его на позорное положение женщины, бро- сившей мужа и сына и соединившейся с любовником; что, сколько бы она ни старалась, она не будет сильнее самой себя. Она никогда не испытает сво- боды любви, а навсегда останется преступною женой, под угрозой ежеминут- ного обличения, обманывающею мужа для позорной связи с человеком чужим, независимым, с которым она не может жить одною жизнью. Она знала, что это так и будет, и вместе с тем это было так ужасно, что она не могла представить себе даже, чем это кончится. И она плакала, не удерживаясь, как плачут наказанные дети.

Послышавшиеся шаги лакея заставили ее очнуться, и, скрыв от него свое лицо, она притворилась, что пишет.

- Курьер просит ответа, - доложил лакей.

- Ответа? Да, - сказала Анна, - пускай подождет. Я позвоню.

"Что я могу писать? - думала она. - Что я могу решить одна? Что я знаю? Чего я хочу? Что я люблю?" Опять она почувствовала, что в душе ее начинает двоиться. Она испугалась опять этого чувства и ухватилась за первый представившийся ей предлог деятельности, который мог бы отвлечь ее от мыслей о себе. "Я должна видеть Алексея (так она мысленно называла Вронского), он один может сказать мне, что я должна делать. Поеду к Бет- си; может быть, там я увижу его", - сказала она себе, совершенно забыв о том, что вчера еще, когда она сказала ему, что не поедет к княгине Тверской, он сказал, что поэтому и он тоже не поедет. Она подошла к сто- лу, надписала мужу: "Я получила ваше письмо. А." - и, позвонив, отдала лакею.

- Мы не едем, - сказала она вошедшей Аннушке.

- Совсем не едем?

- Нет, не раскладывайте до завтра, и карету оставить. Я поеду к княги- не.

- Какое же платье приготовить?