- Кити пишет мне, что ничего так не желает, как уединения и спо- койствия, - сказала Долли после наступившего молчания.

- А что, здоровье ее лучше? - с волнением спросил Левин.

- Слава богу, она совсем поправилась. Я никогда не верила, чтоб у нее была грудная болезнь.

- Ах, я очень рад! - сказал Левин, и что-то трогательное, беспомощное показалось Долли в его лице в то время, как он сказал это и молча смот- рел на нее.

- Послушайте, Константин Дмитрич, - сказала Дарья Александровна, улы- баясь своею доброю и несколько насмешливою улыбкой, - за что вы серди- тесь на Кити?

- Я? Я не сержусь, - сказал Левин.

- Нет, вы сердитесь. Отчего вы не заехали ни к нам, ни к ним, когда были в Москве?

- Дарья Александровна, - сказал он, краснея до корней волос, - я удив- ляюсь даже, что вы, с вашею добротой, не чувствуете этого. Как вам прос- то не жалко меня, когда вы знаете...

- Что я знаю?

- Знаете, что я делал предложение и что мне отказано, - проговорил Ле- вин, и вся та нежность, которую минуту тому назад он чувствовал к Кити, заменилась в душе его чувством злобы за оскорбление.

- Почему же вы думаете, что я знаю?

- Потому что все это знают.

- Вот уж в этом вы ошибаетесь; я не знала этого, хотя и догадывалась.

- А! ну так вы теперь знаете.

- Я знала только то, что что-то было, что ее ужасно мучало, и что она просила меня никогда не говорить об этом. А если она не сказала мне, то она никому не говорила. Но что же у вас было? Скажите мне.

- Я вам сказал, что было.

- Когда?

- Когда я был в последний раз у вас.

- А знаете, что я вам скажу, - сказала Дарья Александровна, - мне ее ужасно, ужасно жалко. Вы страдаете только от гордости...

- Может быть, - сказал Левин, - но...

Она перебила его:

- Но ее, бедняжку, мне ужасно и ужасно жалко. Теперь я все понимаю.

- Ну, Дарья Александровна, вы меня извините, - сказал он, вставая. - Прощайте! Дарья Александровна, до свиданья.

- Нет, постойте, - сказала она, схватывая его за рукав. - Постойте, садитесь.

- Пожалуйста, пожалуйста, не будем говорить об этом, - сказал он, са- дясь и вместе с тем чувствуя, что в сердце его поднимается и шевелится казавшаяся ему похороненною надежда.

- Если б я вас не любила, - сказала Дарья Александровна, и слезы выс- тупили ей на глаза, - если б я вас не знала, как я вас знаю...

Казавшееся мертвым чувство оживало все более и более, поднималось и завладевало сердцем Левина.

- Да, я теперь все поняла, - продолжала Дарья Александровна. - Вы это- го не можете понять; вам, мужчинам, свободным и выбирающим, всегда ясно, кого вы любите. Но девушка в положении ожидания, с этим женским, де- вичьим стыдом, девушка, которая видит вас, мужчин, издалека, принимает все на слово, - у девушки бывает и может быть такое чувство, что она не знает, что сказать.

- Да, если сердце не говорит...

- Нет, сердце говорит, но вы подумайте: вы, мужчины, имеете виды на девушку, вы ездите в дом, вы сближаетесь, высматриваете, выжидаете, най- дете ли вы то, что вы любите, и потом, когда вы убеждены, что любите, вы делаете предложение...

- Ну, это не совсем так.

- Все равно, вы делаете предложение, когда ваша любовь созрела или когда у вас между двумя выбираемыми совершился перевес. А девушку не спрашивают. Хотят, чтоб она сама выбирала, а она не может выбрать и только отвечает: да и нет.

"Да, выбор между мной и Вронским", - подумал Левин, и оживавший в душе его мертвец опять умер и только мучительно давил его сердце.

- Дарья Александровна, - сказал он, - так выбирают платье или не знаю какую покупку, а не любовь.. Выбор сделан, и тем лучше... И повторенья быть не может.

- Ах, гордость и гордость!- сказала Дарья Александровна, как будто презирая его за низость этого чувства в сравнении с тем, другим чувством, которое знают одни женщины. - В то время как вы делали предло- жение Кити, она именно была в том положении, когда она не могла отве- чать. В ней было колебание. Колебание: вы или Вронский. - Его она видела каждый день, вас давно не видала. Положим, если б она была старше, - для меня, например, на ее месте не могло бы быть колебанья. Он мне всегда противен был, и так и кончилось.

Левин вспомнил ответ Кити. Она сказала: Нет, это не может быть...

- Дарья Александровна, - сказал он сухо, - я ценю вашу доверенность ко мне; я думаю, что вы ошибаетесь. Но, прав я или неправ, эта гордость, которую вы так презираете, делает то, что для меня всякая мысль о Кате- рине Александровне невозможна, - вы понимаете, совершенно невозможна.

- Я только одно еще скажу: вы понимаете, что я говорю о сестре, кото- рую я люблю, как своих детей. Я не говорю, чтоб она любила вас, но я только хотела сказать, что ее отказ в ту минуту ничего не доказывает.

- Я не знаю! - вскакивая, сказал Левин. - Если бы вы знали, как вы больно мне делаете! Все равно, как у вас бы умер ребенок, а вам бы гово- рили: а вот он был бы такой, такой, и мог бы жить, и вы бы на него радо- вались. А он умер, умер, умер...

- Как вы смешны, - сказала Дарья Александрова с грустною усмешкой, несмотря на волнение Левина. - Да, я теперь все больше и больше понимаю, - продолжала она задумчиво. - Так вы не приедете к нам, когда Кити бу- дет?

- Нет, не приеду. Разумеется, я не буду избегать Катерины Александров- ны, но, где могу, постараюсь избавить ее от неприятности моего при- сутствия.

- Очень, очень вы смешны, - повторила Дарья Александровна, с нежностью вглядываясь в его лицо. - Ну, хорошо, так как будто мы ничего про это не говорили. Зачем ты пришла, Таня? - сказала Дарья Александровна по-фран- цузски вошедшей девочке.

- Где моя лопатка, мама?

- Я говорю по-французски, и ты так же скажи.

Девочка хотела сказать, но забыла, как лопатка по-французски; мать ей подсказала и потом по-французски же сказала, где отыскать лопатку. И это показалось Левину неприятным.

Все теперь казалось ему в доме Дарьи Александровны и в ее детях совсем уже не так мило, как прежде.

"И для чего она говорит по-французски с детьми? подумал он. - Как это неестественно и фальшиво! И дети чувствуют это. Выучить по-французски и отучить от искренности", - думал он сам с собой, не зная того, что Дарья Александровна все это двадцать раз уже передумала и все-таки, хотя и в ущерб искренности, нашла необходимым учить этим путем своих детей.

- Но куда же вам ехать? Посидите.

Левин остался до чая, но веселье его все исчезло, и ему было неловко.

После чая он вышел в переднюю велеть подавать лошадей и, когда вернул- ся, застал Дарью Александровну взволнованную, с расстроенным лицом и слезами на глазах. В то время как Левин выходил, случилось для Дарьи Александровны событие, разрушившее вдруг все ее сегодняшнее счастье и гордость детьми. Гриша и Таня подрались за мячик. Дарья Александровна, услышав крик в детской, выбежала и застала их в ужасном виде. Таня дер- жала Гришу за волосы, а он, с изуродованным злобой лицом, бил ее кулака- ми куда попало. Что-то оборвалось в сердце Дарьи Александровны, когда она увидала это. Как будто мрак надвинулся на ее жизнь: она поняла, что те ее дети, которыми она так гордилась, были не только самые обыкновен- ные, но даже нехорошие, дурно воспитанные дети, с грубыми, зверскими наклонностями, злые дети.

Она ни о чем другом не могла говорить и думать и не могла не расска- зать Левину своего несчастья.

Левин видел, что она несчастлива, и постарался утешить ее, говоря, что это ничего дурного не доказывает, что все дети дерутся; но, говоря это, в душе своей Левин думал: "Нет, я не буду ломаться и говорить по-фран- цузски со своими детьми, но у меня будут не такие дети: надо только не портить, не уродовать детей, и они будут прелестны. Да, у меня будут не такие дети".

Он простился и уехал, и она не удерживала его.