В конце мая, когда уже все более или менее устроилось, она получила ответ мужа на свои жалобы о деревенских неустройствах. Он писал ей, про- ся прощения в том, что не обдумал всего, и обещал приехать при первой возможности. Возможность эта не представилась, и до начала июня Дарья Александровна жила одна в деревне.

Петровками, в воскресенье, Дарья Александровна ездила к обедне прича- щать всех своих детей. Дарья Александровна в своих задушевных, философс- ких разговорах с сестрой, матерью, друзьями очень часто удивляла их сво- им вольнодумством относительно религии. У ней была своя странная религия метемпсихозы, в которую она твердо верила, мало заботясь о догматах церкви. Но в семье она - и не для того только, чтобы показывать пример, а от всей души - строго исполняла все церковные требования, и то, что дети около года не были у причастия, очень беспокоило ее, и, с полным одобрением и сочувствием Матрены Филимоновны, она решила совершить это теперь летом.

Дарья Александровна за несколько дней вперед обдумала, как одеть всех детей. Были сшиты, переделаны и вымыты платья, выпущены рубцы и оборки, пришиты пуговки и приготовлены ленты. Одно платье на Таню, которое взя- лась шить англичанка, испортило много крови Дарье Александровне. Англи- чанка, перешивая, сделала выточки не на месте, слишком вынула рукава и совсем было испортила платье. Тане подхватило плечи так, что видеть было больно. Но Матрена Филимоновна догадалась вставить клинья и сделать пе- леринку. Дело поправилось, но с англичанкой произошла было почти ссора. Наутро, однако, все устроилось, и к девяти часам - срок, до которого просили батюшку подождать с обедней, - сияющие радостью, разодетые дети стояли у крыльца пред коляской, дожидаясь матери.

В коляску, вместо заминающегося Ворона, запрягли, по протекции Матрены Филимоновны, приказчикова Бурого, и Дарья Александровна, задержанная за- ботами о своем туалете, одетая в белое кисейное платье, вышла садиться.

Дарья Александровна причесывалась и одевалась с заботой и волнением. Прежде она одевалась для себя, чтобы быть красивой и нравиться; потом, чем больше она старелась, тем неприятнее ей становилось одеваться; она видела, как она подурнела. Но теперь она опять одевалась с удовольствием и волнением. Теперь она одевалась не для себя, не для своей красоты, а для того, чтоб она, как мать этих прелестей, не испортила общего впечат- ления. И, посмотревшись в последний раз в зеркало, она осталась довольна собой. Она была хороша. Не так хороша, как она, бывало, хотела быть хо- роша на бале, но хороша для той цели, которую она теперь имела в виду.

В церкви никого, кроме мужиков и дворников и их баб, не было. Но Дарья Александровна видела, или ей казалось, что видела, восхищение, возбужда- емое ее детьми и ею. Дети не только были прекрасны собой в своих наряд- ных платьицах, но они были милы тем, как хорошо они себя держали. Алеша, правда, стоял не совсем хорошо: он все поворачивался и хотел видеть сза- ди свою курточку; но все-таки он был необыкновенно мил. Таня стояла как большая и смотрела за маленькими. Но меньшая, Лили, была прелестна своим наивным удивлением пред всем, и трудно было не улыбнуться, когда, при- частившись, она сказала: "Please, some more".

Возвращаясь домой, дети чувствовали, что что-то торжественное соверши- лось, и были очень смирны.

Все шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было хуже всего, не послушался англичанки и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна не допустила бы в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише не будет сладкого пирога. Это испорти- ло немного общую радость.

Гриша плакал, говоря, что и Николенька свистал, но что вот его не на- казали, и что он не от пирога плачет, - ему все равно, - но о том, что с ним несправедливы. Это было слишком уже грустно, и Дарья Александровна решилась, переговорив с англичанкой, простить Гришу и пошла к ней. Но тут, проходя чрез залу, она увидала сцену, заполнившую такою радостью ее сердце, что слезы выступали ей на глаза, и она сама простила преступни- ка.

Наказанный сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с та- релкой. Под видом желания обеда для кукол, она попросила у англичанки позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла ее брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказа- ния, он ел принесенный пирог и сквозь рыдания приговаривал: "Ешь сама, вместе будем есть... вместе".

На Таню сначала подействовала жалость за Гришу, потом сознание своего добродетельного поступка, и слезы у ней тоже стояли в глазах; но она, не отказываясь, ела свою долю.

Увидав мать, они испугались, но, вглядевшись в ее лицо, поняли, что они делают хорошо, засмеялись и с полными пирогом ртами стали обтирать улыбающиеся губы руками и измазали все свои сияющие лица слезами и ва- реньем.

- Матушки!! Новое белое платье! Таня! Гриша! - говорила мать, стараясь спасти платье, но со слезами на глазах улыбаясь блаженною, восторженною улыбкой.

Новые платья сняли, велели надеть девочкам блузки, а мальчикам старые курточки и велели закладывать линейку - опять, к огорчению приказчика, Бурого в дышло, - чтоб ехать за грибами и на купальню. Стон восторженно- го визга поднялся в детской и не умолкал до самого отъезда на купальню.

Грибов набрали целую корзинку, даже Лили нашла березовый гриб. Прежде бывало так, что мисс Гуль найдет и покажет ей; но теперь она сама нашла большой березовый шлюпик, и был общий восторженный крик: "Лили нашла шлюпик!"

Потом подъехали к реке, поставили лошадей под березками и пошли в ку- пальню. Кучер Терентий, привязав к дереву отмахивающихся от оводов лоша- дей, лег, приминая траву, в тени березы и курил тютюн, а из купальни до- носился до него неумолкавший детский веселый визг.

Хотя и хлопотливо было смотреть за всеми детьми и останавливать их ша- лости, хотя и трудно было вспомнить и не перепутать все эти чулочки, панталончики, башмачки с разных ног и развязывать, расстегивать и завя- зывать тесемочки и пуговки, Дарья Александровна, сама для себя любившая всегда купанье, считавшая его полезным для детей, ничем так не наслажда- лась, как этим купаньем со всеми детьми. Перебирать все эти пухленькие ножки, натягивая на них чулочки, брать в руки и окунать эти голенькие тельца и слышать то радостные, то испуганные визги; видеть эти задыхаю- щиеся, с открытыми, испуганными и веселыми глазами лица, этих брызгаю- щихся своих херувимчиков было для нее большое наслаждение.

Когда уже половина детей были одеты, к купальне подошли и робко оста- новились нарядные бабы, ходившие за сныткой и молочником. Матрена Фили- моновна кликнула одну, чтобы дать ей высушить уроненную в воду простыню и рубашку, и Дарья Александровна разговорилась с бабами. Бабы, сначала смеявшиеся в руку и не понимавшее вопроса, скоро осмелились и разговори- лись, тотчас же подкупив Дарью Александровну искренним любованьем детьми, которое они выказывали.

- Ишь ты красавица, беленькая, как сахар, - говорила одна, любуясь на Танечку и покачивая головой. - А худая....

- Да, больна была.

- Вишь ты, знать тоже купали, - говорила другая на грудного.

- Нет, ему только три-месяца, - отвечала с гордостью Дарья Александ- ровна.

- Ишь ты!

- А у тебя есть дети?

- Было четверо, двое осталось: мальчик и девочка. Вот в прошлый мясоед отняла.

- А сколько ей?

- Да другой годок.

- Что же ты так долго кормила?

- Наше обыкновение: три поста...

И разговор стал самый интересный для Дарьи Александровны: как рожала? чем был болен? где муж? часто ли бывает?

Дарье Александровне не хотелось уходить от баб, так интересен ей был разговор с ними, так совершенно одни и те же были их интересы. Приятнее же всего Дарье Александровне было то, что она ясно видела, как все эти женщины любовались более всего тем, как много было у нее детей и как они хороши. Бабы и насмешили Дарью Александровну и обидели англичанку тем, что она была причиной этого непонятного для нее смеха. Одна из молодых баб приглядывалась к англичанке, одевавшейся после всех, и когда она на- дела на себя третью юбку, то не могла удержаться от замечания: "Ишь ты, крутила, крутила, все не накрутит!" - сказала она, и все разразились хо- хотом.