Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Все смешалось в доме Облонских. Жена узнала, что муж был в связи с бывшею в их доме француженкою-гувернанткой, и объявила мужу, что не мо- жет жить с ним в одном доме. Положение это продолжалось уже третий день и мучительно чувствовалось и самими супругами, и всеми членами семьи, и домочадцами. Все члены семьи и домочадцы чувствовали, что нет смысла в их сожительстве и что на каждом постоялом дворе случайно сошедшиеся люди более связаны между собой, чем они, члены семьи и домочадцы Облонских. Жена не выходила из своих комнат, мужа третий день не было дома. Дети бегали по всему дому, как потерянные; англичанка поссорилась с экономкой и написала записку приятельнице, прося приискать ей новое место; повар ушел еще вчера со двора, во время обеда; черная кухарка и кучер просили расчета.

На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский - Стива, как его звали в свете, - в обычный час, то есть в восемь часов утра, проснулся не в спальне жены, а в своем кабинете, на сафьянном диване.. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы же- лая опять заснуть надолго, с другой стороны крепко обнял подушку и при- жался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.

"Да, да, как это было? - думал он, вспоминая сон. - Да, как это было? Да! Алабин давал обед в Дармштадте; нет, не в Дармштадте, а что-то аме- риканское. Да, но там Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да, - и столы пели: Il mio tesoro, и не Il mio tesoro, а что-то лучше, и какие-то маленькие графинчики, и они же женщи- ны", - вспоминал он.

Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он задумался, улыбаясь. "Да, хорошо было, очень хорошо. Много еще там было отличного, да не ска- жешь словами и мыслями даже наяву не выразишь". И, заметив полосу света, пробившуюся сбоку одной из суконных стор, он весело скинул ноги с дива- на, отыскал ими шитые женой (подарок ко дню рождения в прошлом году), обделанные в золотистый сафьян туфли и по старой, девятилетней привычке, не вставая, потянулся рукой к тому месту, где в спальне у него висел ха- лат. И тут он вспомнил вдруг, как и почему он спит не в спальне жены, а в кабинете; улыбка исчезла с его лица, он сморщил лоб.

"Ах, ах, ах! Ааа!.." - замычал он, вспоминая все, что было. И его во- ображению представились опять все подробности ссоры с женою, вся безвы- ходность его положения и мучительнее всего собственная вина его.

"Да! она не простит и не может простить. И всего ужаснее то, что виной всему я, виной я, а не виноват. В этом-то вся драма, - думал он. - Ах, ах, ах!" - приговаривал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для себя впечатления из этой ссоры.

Неприятнее всего была та первая минута, когда он, вернувшись из теат- ра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в руке, не нашел же- ны в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и, наконец, увидал ее в спальне с несчастною, открывшею все, запиской в руке.

Она, эта вечно озабоченная, и хлопотливая, и недалекая, какою он счи- тал ее, Долли, неподвижно сидела с запиской в руке и с выражением ужаса, отчаяния и гнева смотрела на него.

- Что это? это? - спрашивала она, указывая на записку.

И при этом воспоминании, как это часто бывает, мучала Степана Ар- кадьича не столько самое событие, сколько то, как он ответил на эти сло- ва жены.

С ним случилось в эту минуту то, что случается с людьми, когда они не- ожиданно уличены в чем-нибудь слишком постыдном. Он не сумел приготовить свое лицо к тому положению, в которое он становился перед женой после открытия его вины. Вместо того ландшафтный дизайн, декоративный пруд, фонтанный насос чтоб оскорбиться, отрекаться, оправды- ваться, просить прощения, оставаться даже равнодушным - все было бы луч- ше того, что он сделал! - его лицо совершенно невольно ("рефлексы голов- ного мозга", - подумал Степан Аркадьич, который любил физиологию), со- вершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой.

Эту глупую улыбку он не мог простить себе. Увидав эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, разразилась, со свойственною ей го- рячностью, потоком жестоких слов и выбежала из комнаты. С тех пор она не хотела видеть мужа.

"Всему виной эта глупая улыбка", - думал Степан Аркадьич.

"Но что же делать? что делать?" - с отчаянием говорил он себе и не на- ходил ответа.